Как делается программа "Музыка поколения Экстра"

Долго плутая по Химкам, мы добрались, опаздывая, до молодежного клуба «Восход». Это было неказистое кирпичное, брежневских времен двухэтажное зданьице, запрятанное среди жилых домов старых Химок. Но внутри – и сцена, и зрительный зал, и кружки, и огромное количество разных грамот и кубков, выставленных вдоль стен.
Захватив один из кабинетов, расставив свет и камеры, мы начали интервью…
- Все началось с моего деда, - сказал Михаил Жемчужный. – Мой дед – Михаил Жемчужный – известный танцор. Они с моей бабушкой были звездами, их очень любил Брежнев. У деда был определенный имидж: длинные волосы до пояса, кожаный пиджак, кожаные брюки, сапоги – и все это было проклепано. И так он ходил по улице. Это не был металлический имидж, это был цыганский имидж: весь в клепках и шипах. Я видел этот образ и понимал, что дед крут. И я хотел ему подражать.
А потом мой брат Антон Гарсия создал группу «Шах». Они уже сделали программу и их пригласили на ответственный концерт. Но басист неожиданно заболел. Я прихожу к брату, а он спрашивает: «Хочешь поиграть с нами?»
«Конечно, хочу!» Все-таки Антон – мой старший брат, а потому всегда являлся для меня примером.
«Ты будешь играть на басу!» - сказал Антон, дал мне в руки гитару и включил группу Queen.
Я сказал: «Я не хочу на басу, я хочу, как ты на гитаре!»
«Пойми, Мишок, у нас в группе уже есть гитарист. Это я!»
«Но у этой гитары только четыре струны, а у твоей шесть. Четыре – это не круто!»
Но в конце концов он убедил меня взять бас, я выучил программу и вышел на сцену.
Этот драйв был мой! Потому что цыганский драйв, в принципе, агрессивен. Но это не воинственная агрессия, не милитаристическая, нет! Это агрессия, которая направлена сама на себя
Может быть, где-то даже самоуничтожающаяся. Это называется «огонь изнутри». Я это почувствовал, когда вышел на сцену. И этот драйв меня зацепил, потому что этот драйв был мой. И он соединялся с рок-культурой!
Я начал играть эту музыку не потому, что это было модно, а потому, что это было наше! Моё!
Я очень органично влился в коллектив. С самого первого выхода, я стал появляться на сцене в цыганской красной рубашке и металлическими прибамбасами.
Дед, конечно, ворчал: «Почему ты поешь на англиском языке? Ты хотя бы «романэ» спел бы! Вышел бы, как дал бы «венгерку», отбойчики – зал бы лежал!»
«Дед, это не то! Пойми!» - говорил я, но некоторые фишки откалывал. Антон сердился на это, но публике нравилось. Она сразу приняла эту эстетику, и на этом мы сделали себе имидж.
Мама была в восторге. Она была моей поклонницей, и сама одевала напульсники, идя на концерт...»

Я спросил Михаила, где они доставали металлические куртки и атрибутику?
«Тогда негде было достать ни курток, ни штанов, поэтому ребята просто сдирали дермантин с кресел и сами шили себе металлический прикид. Но мне было легче. Мой дед был известный артист, а потому всегда можно было что-то достать. Дед шил свои концертные костюмы в мастерских Большого театра, а там материал всегда есть. Потому у меня всегда была кожаная одежда. Я был на вершине этого момента. Правда, всегда немножко корректировалось: вместо цыганско-пиратских нарядов – кожаные «косые» куртки».

Михаил сказал, что хотел бы снова собрать «Шах», но у Андрея – мотоциклетный бизнес, а Антон стал серьезным композитором, пишет классическую музыку.
«Я позвонил Антону, но тот сразу спросил, что мы будем петь? «Петь на русском языке, - сказал Антон, - я не хочу. Формат «Нашего радио» меня не интересует. Так что пусть уж лучше «Шах» останется легендой…»
Уйдя из «Шаха», Михаил вместе с женой Ольгой собрал коллектив, который назывался «Суббота» - по названию одной из песен.
«Мне не хотелось на волне того успеха, когда мы играли на стадионах и во дворцах спорта, идти в ресторан. И мне подумалось: а почему цыгане не поют свои подлинные песни? Не «Эх, раз, еще раз!», а прожженные кострами таборные песни? И мы записали целую пластинку цыганских баллад. Но она пошла только в Америке, а у нас ее не очень поняли».

Разумеется, я не мог не спросить Михаила о связи между таборной цыганской музыкой и трэшем, так как некоторые музыковеды считают, что основа трэша – это именно цыганская таборная музыка. На это Жемчужный ответил так:
«Прежде всего трэш близок своей энергетикой. Но действительно, те медленные вещи, которые мы исполняли, очень похожи на цыганские романсы, и даже гармонии такие же. Я думаю, что это идет со времен хиппи – такая гармонизация. А в быстрых вещах – там цыганская энергетика проявляется за счет эстетики отверженности. Это – отверженные. Это – эстетика пиратства. Там дух пиратский, потому что цыгане всегда были отверженным народом. Они противопоставляют себя обществу. Но это общество, в принципе, их всегда хорошо принимает, потому что цыгане – веселые, приветливые люди.
Но национальной цыганской музыки не существует. Это – культура, которая взяла в себя лучшие образцы музыки всех стран, и преломила через свой драйв. И трэш действительно близок к этому по энергетике, поэтому я в эту музыку и влился, она для меня не была веянием моды, как для других моих сверстников, для меня это был естественный драйв.
Но если рок-музыка изначально была протестом, то с трэшем не совсем так. На трэш-концерты ходили даже сорокалетние мужчины в напульсниках! Когда мы приехали в город Надым, мы увидели дядек по сорок лет в напульсниках, и я говорю Антону: «Мы должны здесь очень хорошо выступить!»
Трэш - это немного другая эстетика: не против власти, не против среды, а это – прежде всего романтика! Мы не были сатанистами, не были против власти, мы пели о мотоциклах, о дорогах, о любви, о природе, например: «Прощай, мой снег!»

- Ну, а как же «Masdon must die»? – подколол я.
Михаил заулыбался – ему было приятно, что я знаю секрет этой песни. Он залихватски сыграл рифф из «Masdon must die» и сказал:
«Masdon’ы на цыганском языке – это обыватели, которые закрылись в своих обывательских проблемах и им ничего больше не интересно. Откуда это пошло? Я думаю, что от слова «мастодонты», то есть толстокожие люди, которые ничем не прошибешь. Поэтому мы с братом придумали такую песни: «Масдоны должны умереть!» Да, агрессивно. Может быть, даже слишком…»
- Знаешь, как еще переводили название этой песни? «Пиджаки должны умереть!» - вспомнил я.
Михаил звонко рассмеялся и сказал: «Да, в то время это было актуально. Потому что в стране шли перемены. И обо мне даже написали в какой-то газете: «Маяк перестройки Михаил Жемчужный ведет молодежь вперед! После его концертов молодежь становится духовно богаче...»

- Почему ты ушел из «Шаха», если все так шло хорошо?
Михаил немного помялся, но потом решился рассказать все, как на духу: «Это был период разногласий. Я ощущал себя будто в тисках, потому что все творчество принадлежало Антону, а я это только красиво исполнял. «Шах» была закрытая группа для экспериментов. А во мне тогда проснулось национальное самосознание, и я хотел, чтобы в нашей музыке стало больше цыганских мотивов. Я считал, что вокруг слишком много групп, исполняющих такую же музыку, и нам надо чем-то от них отличаться. Но когда я попробовал предложить мои новые идеи, то у нас с Антоном возникло непонимание. И я ушел из «Шаха». Я попытался создать собственную команду, но она просуществовала меньше полугода. Для меня это был очень болезненный период. Я никогда не имел представления о тех организационных проблемах, с которым сталкивается любой коллектив, и даже моих родителей я видел лишь на лучших их выступлениях, но не знал, сколько нужно затратить сил, чтобы их подготовить. Кроме того выяснилось, что у нас в стране цыганскую музыку воспринимают только, как ресторанную: чтобы с гитаркой да бокальчик поднести. А я не хотел в ресторан. Я хотел драйва! Я выступал в ресторанах так, как выступал на сцене, а это никому не было нужным. Но деваться было некуда…»
Зато сейчас Михаил Жемчужный работает в администрации города Химки. Он – начальник отдела по делам молодежи.

Михаил достал плакат группы «Шах», гордо развернул его: «Вот какой я был! Сейчас мало кто поверит!»
Он действительно был великолепен на старом плакате: в цыганской рубашке, с длинным развевающемся на драйве хаером, с гитарой на перевес…
- С таким хаером тебя, наверняка, милиция то и дело останавливала?
«Да, - рассмеялся Мишок. – Постоянно. Манит меня мент пальцем и зовет: «Эй, командир!» (они меня «командиром» называли).
Подхожу.
«Фашист?» - спрашивает, указывая на мой хаер.
«Нет. Цыган!»
«Металлист, наверное?»
«Да, металлист!»
«Паспорт есть?»
«Да, есть!»
«Ну ладно! Иди!»
Но самая большая проблема была не с хаером, а с курткой с шипами. Привезли мне однажды «фирменную» куртку, на плечах которой было много-много маленьких, но очень острых шипов. Однажды на вокзале ко мне подошел мент и, спрашивая документы, что есть силы хлопнул меня по плечу. И вся ладонь – в крови. Привезли меня в отделение и заставили отвинчивать эти шипы. Но вскоре туда за мной приехала мама, в то время – заслуженная артистка СССР. (Сейчас она - народная артистка России). Она построила отделение и пообещала этому менту, что снимет его с должности! После чего он ввинчивал в куртку те шипы, которые я уже успел вывинтить оттуда…»