Владимир Марочкин (marochkin) wrote,
Владимир Марочкин
marochkin

Category:

Истинная биография Пушкина (фрагментик)

Глава 1.

ОХОТА НА ПУШКИНА

Что нам известно о жизни Пушкина? Из школьных учебников лишь то, что "царские власти преследовали поэта". И этот миф тиражируется уже полторы сотни лет. И никто не желает ни прочитать воспоминания о Пушкине, ни даже его стихи и прозу, потому что на основании этого мифа написаны тысячи диссертаций, книг и брошюр, и пересмотр истории пагубно отразится на них. На самом же деле все было совсем не так...

На самом деле ни в какую ссылку Пушкина не ссылали. Даже официально это была не "ссылка", а командировка от Коллегии иностранных дел, при которой Пушкин состоял на службе. В этом нет совершенно ничего ужасного или таинственного, тем более, что еще задолго до этого назначения на юг родственники и друзья Пушкина настоятельно советовали юноше бросить его скучнейшую министерскую тусовку и надеть эполеты. Разумеется, при этом подразумевалось, что Пушкин оставит Петербург и поедет куда-нибудь на войну: именно так тогда в аристократических кругах Петербурга было принято начинать карьеру, именно так в двадцать лет становились полковниками. Но Пушкина военная служба привлекала мало, он даже поссорился, как известно, с одним из наиболее горячих приверженцев эполетов на своих плечах, генералом Орловым, и дал ему целую стихотворную отповедь, в которой недвусмысленно намекал, что забыл "свои гусарские мечты", хотя, разумеется, когда "восстанет С одра покоя Бог мечей И брани громкий вызов грянет", тогда он, поэт, "у трона верный гражданин", конечно, готов будет встать под воинские знамена. Пока же Пушкин желал иного: по переезду из Лицея в Петербург он с головой окунулся в светские забавы, "его по очереди влекли то шумные пиры, то закулисные тайны. Он жадно, бешено предавался всем наслаждениям, - рассказывает брат поэта Л.С.Пушкин, - и поэзией занимался мимоходом, в минуты вдохновения".

На то же сетует и Ф.Ф.Вигель, близко знавший Пушкина по "Арзамасу": "Три года прошло, как семнадцатилетний Александр Пушкин был выпущен из Лицея и числился в Иностранной коллегии, не занимаясь службой. Сие кипучее существо в самые кипучие годы жизни, можно сказать, окунулось в ее наслаждения. Кому было остановить, остеречь его? Слабому ли отцу его, который и умел только восхищаться им? Молодым ли приятелям, по большей части военным, упоенным прелестями его ума и воображения, которые в свою очередь старались упоевать его фимиамом похвал и шампанским вином? Театральным ли богиням, с коими проводил он большую часть времени?.."
Но в то же время популярность Пушкина как поэта росла не по дням, а по часам: "он стал любимцем и баловнем образованной петербургской молодежи за многие свои лирические стихотворения, - пишет К.А.Полевой. - Вскоре составилась целая тетрадь таких стихотворений; современные юноши усердно переписывали их, невольно выучивали наизусть." И так как в то время существовали более жесткие, нежели сейчас или даже во второй половине ХIХ века, представления о чести и морали, то людей опытных весьма беспокоил тот факт, что Пушкин предпочитал тратить свою молодость не на общение с Музой, а на плотские удовольствия.

Но была и еще одна причина беспокоиться о судьбе юного поэта, причем даже более серьезная, нежели последствия светских тусовок: едва Пушкин очутился в столице, как тут же попал в "вулканическую" атмосферу декабризма. Интересно, что вопреки сложившемуся мнению Ф.Ф.Вигель, человек авторитетный, свидетельствует, что тех времен Петербург был полон людей, негласно проповедующих правила, которые прямо вели к истреблению монархической власти, но никаким гонениям они не подвергались, ибо все это вертелось в тех же светских салонах, куда наведывались многие высокопоставленные лица в том числе. Как хорошо известно, и Пушкин тоже отдал дань моде на либерализм, но в целом он никогда не был ни врагом государства, ни противником монархической идеи, наоборот, во многих своих публицистических статьях, остающихся, кстати, как правило, за кадром, он выступает даже как защитник крепостного права и другого строя на Руси не представляет. Однако стоит только раз дать повод, и от тебя уже не отвяжутся. Революционеры желали сохранить гениального юношу в зоне своего влияния, и за Пушкиным началась настоящая охота. Держа в уме его юношескую неопытность и горячий нрав, поэта старательно провоцировали на резкие и неосторожные действия. Итогом одной из таких провокаций явилась, например, так называемая "Ода Вольность". Уже не раз цитированный выше Ф.Ф.Вигель рассказывает, что это стихотворение было написано в доме братьев Тургеневых: "они жили на Фонтанке, прямо против Михайловского замка, что ныне Инженерный, и к ним... собирались нередко высокоумные молодые вольнодумцы. Кто-то из них, смотря в открытое окно на пустой тогда, забвенью брошенный дворец, шутя, предложил Пушкину на него стих... С проворством вдруг вскочил он (Пушкин - Прим. В.М.) на большой и длинный стол, стоявший перед окном, растянулся на нем, схватил перо и бумагу и со смехом принялся писать. Стихи были хороши, не превосходны... Об этом экспромте вскоре забыли..." И действительно, около года "Ода" пролежала под сукном, сам Пушкин не заботился о ее распространении, но в конце концов ее все-таки растиражировали, обильно заправив противуправительственным соусом. Произошло это, надо полагать, даже без ведома самого Пушкина.

Одновременно с этим на общество посыпались дерзкие и во многом несправедливые эпиграммы, автором которых принято считать Пушкина. Но тот же Вигель утверждает, что кроме "Оды Вольность" "ничего другого в либеральном духе Пушкин не писал еще тогда." За этот комментарий Ф.Ф.Вигеля, приятеля Пушкина по "Арзамасу", в будущем - генерал-губернатора города Пензы и вице-директора Департамента иностранных вероисповеданий, обвинили в фальсификации фактов, что уже подозрительно, ибо в фальсификации обвиняют обычно тогда, когда аргументов для спора не хватает. Но, между прочим, и Пушкин говорил, что эти эпиграммы ему "приписывали"! А уж ему-то, наверное, было точно известно, что он писал, а что не писал.

Если "медленно читать" стихи юного Пушкина, то его авторство иных злонамеренных стихотворений действительно сомнительно. Так, например, принято считать, что эпиграмма "Двум Александрам Павловичам" из лицейских сборников принадлежит перу шестнадцатилетнего Александра, но примерно одновременно с этой эпиграммой появилось его восторженное стихотворение "На возвращение государя императора из Парижа в 1815 году", и нужно было быть законченным циником, чтобы утром писать одно, а вечером - прямо противоположное. Конечно, случается в людском сообществе и такое, но с образом юного Пушкина это никак не вяжется. Конечно, скорее всего этот поздний подлог имел в основании политическую цель хоть что-то противопоставить широко известному в середине прошлого века мнению Пушкина о неограниченном самодержавии, как идеале государственного устройства России. Хотя, разумеется, нельзя сбрасывать со счетов и ту традицию, что лишь раз дай повод, и людская молва будет приписывать тебе любую гадость, что появится в "списках".

Тем не менее ясно одно: провокации были, как при жизни, так и после смерти Пушкина, и главная из них - следствие по делу "Гаврилиады".

Это - совершенно мафиозная история, в начале которой лежал донос крепостных крестьян на барина (что, к слову, запрещалось делать!). При этом крестьяне были, конечно же, неграмотны, и донос писал какой-то монашек, который потом куда-то исчез. Ну, и так далее... - это предмет отдельного исследования, достойный пера Жоржа Сименона или даже Раймонда Чендлера. Дважды следствие в силу монаршей воли прекращалось, но Сенат, а затем - департамент гражданских и духовных дел Государственного Совета снова возобновляли обвинения в отношении поэта, хотя Пушкин, казалось бы, ясно писал в адрес следствия: "Ни в одном из моих сочинений, даже из тех, в коих я наиболее раскаиваюсь, нет следов духа безверия и кощунства над религией. Тем прискорбнее для меня мнения, приписываеющие мне произведения столь жалкие и постыдные". Пушкин действительно не был "примерным христианином", в его веру проникли традиционные для Руси мотивы язычества, но для язычника тем более неприемлемо глумление над чужой религией. Однако советские исследователи творчества поэта откопали так называемую "копию" письма Пушкина царю, в котором поэт якобы признает свое авторство "Гаврилиады", после чего Николай I, умилившись, его простил. Этот документ отсутствовал почти полтора века, его не смог отыскать даже сам Николай II, весьма интересовавшийся этой историей, и вот в 1951 году его обнаружили в Государственном историческом архиве Московской области, в фонде Бахметевых, причем это был, конечно, не оригинал письма поэта царю, а его копия. Разумеется, в этом документе присутствует "непушкинская" орфография ряда ключевых слов. "Это обычный вид расхождения между подлинником и копией", - объясняет Н.Эйдельман, главный популяризатор этой копии пушкинского письма. Однако это может свидетельствовать и о том, что наш "копиист" и в глаза пушкинского оригинала не видел...

В то же самое время существует авторский черновик приведенной чуть выше записки поэта по делу о "Гаврилиаде", в которой Александр Сергеевич указывает на князя Дм. Горчакова как автора неприличных стихов, однако в окончательный вариант это утверждение из-за ложно понятых (по нашим меркам) правил чести не попало.
Впрочем, существует еще и письмо к Вяземскому, в котором Пушкин пишет: "Мне навязалась на шею преглупая шутка. До правительства дошла наконец "Гаврилиада"; приписывают ее мне; донесли на меня, и я, вероятно, отвечу за чужие проказы, если кн. Дмитрий Горчаков не явится с того света отстаивать права на свою собственность". -
"Пушкин пишет это письмо, - восклицает Эйдельман, - явно надеясь, что его вскроют на почте и донесут содержание царю!" Однако, право, что за странное утверждение! Пушкину совсем незачем было чесать правое ухо левой рукой через голову, ему проще было писать сразу царю, что он, видимо, и сделал. В результате Николай Павлович наложил известную резолюцию: "Мне это дело подробно известно и совершенно кончено."

Вполне возможно, что эта провокация против Пушкина задумывалась в самый момент написания поэмы, потому что для Горчакова, профессионального пародиста, снять ярко выраженный авторский стиль Пушкина было делом плевым. А заодно цеплялись и оставшиеся в живых язычники и борьба с исконной русской религией получала новый виток. Пушкин очень не любил вспоминать эту историю, а много лет спустя приятель поэта С.Д.Полторацкий "наезжал" на Герцена за его стремление "Гаврилиаду" опубликовать во что бы то ни стало.

Но мы забежали далеко вперед, а в 1818 году "новые" друзья Пушкина старательно ссорят его с Карамзиным, который в то время почитался не только за Учителя, но и за старшего товарища поэта. Опять-таки появилась целая серия "глупых и бешеных" эпиграмм, распространяемых в обществе за подписью Пушкина. (И опять мы вспоминаем письмо к Вяземскому: "Что ты называешь моими эпиграммами противу Карамзина? довольно и одной...",- и опять мы уверены, что Пушкин лучше других знал, сколько он написал эпиграмм на своего Учителя и каких). Но по замыслу "молодых якобинцев" эта акция должна была разъединить Пушкина с Карамзиным, в результате чего, во-первых, Карамзин должен был лишиться серьезной поддержки в лице своего юного друга, сражавшегося в одном ряду с Вяземским и другими единомышленниками Карамзина против критиков "Истории Государства Российского". А во-вторых, в результате возможной ссоры и сам Пушкин потерял бы поддержку одного из влиятельнейших людей в государстве. При этом наши "молодые якобинцы" старательно подставляли Пушкина под наказание, и они "даже возрадовались его несчастию, - вспоминает Ф.Ф.Вигель о реакции тусовки на "ссылку" поэта, - они полагали, что досада обратит его наконец в сильное и их намерениям полезное орудие". Но не тут-то было! Карамзин, воспитанный в рыцарских традициях ХVIII века, не мог позволить, чтобы враги взяли в полон его юного друга. Школьные учебники подробно описывают, как развивались события тех дней: Милорадович вызвал Пушкина "на ковер" и, добившись признания, простил его; царь разбушевался и повелел отправить поэта на каторгу; Жуковский бросился к Карамзину и они вместе - к царю, после чего Пушкину заменили Сибирь на "ссылку" в южные края... Однако данная версия имеет ряд существенных изъянов: во-первых, у нас на Руси дважды за одно и то же не наказывают, и если Милорадович от имени Императора простил поэта, значит, он его простил без вариантов; во-вторых, как пишет Ф.Ф.Вигель, "дотоле никто за политические мнения не был преследуем, и Пушкин был первым, можно сказать, единственным мучеником за веру, которой даже не исповедовал". Все это очень странно и поэтому, скорее всего, дело обстояло несколько иначе.

"Я истощил способы образумить несчастного и предал его року и Немезиде", - сказал Карамзин, когда понял, что просто слова и просто увещевания не способны отвратить Пушкина от салонных тусовок и контактов с сомнительными друзьями, в глаза лебезивших, а за глаза его подставлявших. Скорее всего, во дворце последовал ряд консультаций, в которых, кроме Карамзина, по логике вещей, должны были принять участие генерал-губернатор Петербурга М.А.Милорадович, непосредственный начальник Пушкина в Коллегии иностранных дел И.А.Каподистрия, ну, и, наверное, сам Император Александр Павлович. Там-то, видимо, и было решено, что Милорадович, ведавший при Императоре также и Тайной канцелярией, должен как следует напугать отбившегося от рук юношу. Этот прием подробно описан Карлосом Кастанедой в книге "Путешествие в Икстлан": "Отец ребенка не должен его шлепать или пугать в тех случаях, когда тот ведет себя не так, как хотелось бы отцу... Я бы начал с того, что нанял кого-нибудь, кто шлепал бы мальчика. Я пошел бы в городские трущобы и нанял наиболее страшного человека, которого смог бы найти... Этот человек в ответ на условный сигнал, который будет дан после любого неправильного поведения со стороны ребенка, должен выскочить из укромного места, схватить ребенка и отшлепать его так, чтобы тот света белого не взвидел... Испуг никогда никого не калечит... После того, как человек испугает его, твой друг должен помочь мальчику восстановить его уверенность любым способом, каким сможет..."

Все так и было сделано. И хотя в России тех лет Кастанеду еще не читали, но любой родитель, у которого растут озорные и шаловливые дети, знает этот прием и регулярно использует его на практике. И в случае с Пушкиным педагогический эффект был достигнут с первого раза. Довольный Карамзин рассказывал Вяземскому: "Пушкин, быв несколько дней совсем не в пиитическом страхе от своих стихов на свободу и некоторых эпиграмм, дал мне слово уняться... по крайней мере дал мне слово на два года". Но этого было недостаточно. Еще желательно было оградить талантливого юношу от его приятелей-революционеров. Тогда и была разыграна известная мизансцена с гневом Императора, после которой Пушкина отправляют в командировку на юг, чтобы спрятать от опасных якобинских идей. Перед отъездом поэт имел беседу с Карамзиным. "Честному человеку не должно подвергать себя висилице," - сказал своему юному другу на прощание великий Ученый.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment